Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

Здесь можно послушать атмосферную аудиоверсию статьи

ПРОЛОГ

Наркотики являются одной из самых щекотливых тем в искусстве, когда речь заходит об их обсуждении. Как будто никто не знает точно, как именно относиться к подобному: ненавидеть, запрещать, восхищаться или молчаливо вести повествование. Тем не менее, за последнюю сотню лет наркотик в том или ином виде успел побывать в огромном количестве произведений. Его образ делали катализатором психических расстройств героев культовых фильмов, воспевали и проклинали в музыке, а также прописывали литературных героев, которые сталкивались со всеми сортами наркотиков в художественной реальности своих произведений. Благо, со временем степень табуированности подобной темы уменьшалась, из-за чего мы имеем возможность более-менее открыто обсуждать тему наркотиков, образ которых стал неотъемлемой частью культурного пласта той или иной сферы искусства. Можно сколько угодно размышлять с позиции этики и морализма о том, насколько ужасны наркотики сами по себе и почему создание их художественного образа свидетельствует об упадке качества, определяя самого автора как аморального маргинала, пропагандирующего незаконные вещи. Однако мы оставим подобные споры за рамками данного исследования и не станем отбирать хлеб у борцов за социальную справедливость, обвиняя наркотики во всех смертных грехах. Вместо этого мы предлагаем откинуть предрассудки и обвинения, чтобы вернуться на сотню лет назад и окунуться вместе с отечественными писателями в белую кому наркотических образов, снов и эскапизма.

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

ЧАСТЬ I: ВХОД В ПУСТОТУ

Наркотики в среде русских писателей появились, разумеется, не сразу. Изначально наркотик в принципе не имел той негативной коннотации, которую мы привыкли ему приписывать. Всё дело в том, что первые наркотики зародились прежде всего как медицинское средство, в функции которого по первоначальной задумке не входило одурманивание населения целых стран. Однако очень скоро после начала продаж в аптеках стали появляться сообщениях о случаях возникающей зависимости. В первую очередь эти обвинения касались опиума и гашиша, пик популярности которых в Европе пришёлся на XIX век. То есть сперва в аптеках появился опиум в качестве болеутоляющего средства в виду высокого содержания морфиновых алкалоидов, но после того, как выяснилось, что, оказывается, средство это вызывает серьёзное привыкание, доступ к лавочки решили ограничить, но было уже поздно, ведь наркотик ушёл в народ. Европу также стоит поблагодарить за популяризацию другого, куда более распространенного на территории Российской Империи наркотика — кокаина, который проник в русскую общественность в начале XX века, когда опиум не столько изжил себя, сколько оказался не столь доступным и сильнодействующим по сравнению с набравшим популярность в европейских державах кокаином. Завершает этот гротескный парад наиболее популярных в России наркотиков морфий, за популяризацию которого можно поблагодарить начавшуюся Первую мировую войну. Мы ведь уже говорили, что изначально опиум создавался с целью помогать пациенту бороться с болью на физиологическом уровне, но потом всё пошло не так? С морфием история повторяется — это такой же наркотик, который использовался и до сих пор используется в качестве обезболивающего, что особенно актуально в период военных действий. К сожалению, боль-то морфий снимает, да только и от побочного эффекта в виде привыкания к препарату врачи не смогли избавиться, из-за чего даже после окончания войны люди отправлялись в аптеки, чтобы купить ещё одну дозу наркотика. Благо, в какой-то момент приобрести морфий без врачебного рецепта стало гораздо сложнее, что, однако, не уменьшает количество отечественных писателей, попавших в ловушку серьёзной зависимости от препарата.

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века
Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

Разумеется, нельзя также с полной уверенностью отрицать, что в России не получили распространение и другие виды наркотиков, но выводы большей части исследований сводятся к популярности именно вышеперечисленных препаратов. Если же абстрагироваться от российского общества и взглянуть только на писательскую богему, то мы обнаружим, что сам образ наркотика стал проникать в литературу постепенно, ещё начиная с эпохи романтизма. Причём не стоит забывать про соседей из западной Европы, которые тоже активно и независимо в своём творчестве развивали наркотическую тему, которая уж больно хорошо ложилась на принципы романтизма и символизма. Но здесь стоит оговориться, что по большей мере речь идёт не о создании полноценного художественного образа наркотика, а скорее о теоретических произведениях, в которых авторы размышляют над тем, что есть наркотик, откуда от к нам пришёл, можно ли вообще его употреблять и, самое главное, на что способна эта экзотическая гадость, то есть что она может дать нам — людям из писательской среды. Пожалуй, самым ярким примером подобного творения чаще всего считают «Поэму гашиша» небезызвестного Шарля Бодлера, во вступлении которого заметен основной посыл размышлений о природе гашиша:

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

«Здравый смысл говорит нам, что все земное мало реально и что истинная реальность вещей раскрывается только в грезах. Наслаждаться счастьем, естественным или искусственным, может только тот, кто имеет решимость принять его; но для тех, кто поистине достоин высшего счастья, благополучие, доступное смертным, всегда казалось тошнотворным».

Шарль Бодлер. «Поэма гашиша»

Здесь можно упрекнуть нас и спросить, какого чёрта мы вообще говорим о Бодлере, когда речь должна идти о российских авторах. Дело в том, что мысли, которые французский писатель прописывает в своей «поэме», — это не просто попытки наркомана оправдать свои увлечения неким монологом про абстракции вдохновения и счастья. Мол, курите гашиш, ведь он — это ключ к воображению человека. Вы ведь помните основные принципы литературы символизма, романтизма, а также идеологию, которую пропагандировали со страниц своих произведений писатели Cеребряного века? Так вот, если рассматривать размышления Бодлера через их призму, то получается, что гашиш, а точнее наркотик в целом, — это один из способов расширения сознания для писателя. Что-то вроде хитрости, позволяющей обмануть мозг и погрузиться в мир первородных фантазий с целью охоты за вдохновением и перенесением наркотических грёз на бумагу посредством художественного языка. Звучит всё ещё как оправдание наркозависимости, ведь зачастую человек просто не способен запомнить те чудеса, которые открылись ему во время одурманивания. Но мы всё-таки доверимся Бодлеру, который в своих размышлениях о достижении счастья не забывает и о негативных последствиях употребления гашиша, при этом сохраняя образ наркотика как проводника в мир высших фантазий, столь необходимых для литературы того времени.

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

В отечественной традиции образ наркотиков, если верить исследователям, робко подхватывают во второй половине XIX века, но тогда мы ещё не можем говорить о полной преемственности идей Бодлера и его европейских современников. Поначалу наркотик возникал неявно, словно о нём боялись говорить открыто или не знали, как подойти к подобной теме, что породило, скажем, споры о том, была ли Анна Каренина зависима от морфия, который мог сыграть последнюю ноту в её истории. Но затем наступил серебряный век, в парадигме которого идеи Бодлера о природе наркотиков кажутся уже не такими странными. Особенно если начать вспоминать отечественных авторов, риторика которых забавно совпадала с тем, как определял роль наркотика их французский коллега. Оно и не удивительно, ведь после Первой мировой войны тот же кокаин и морфий ушли в массы, став для некоторых писателей способом разжечь фантазию или попросту забыться без алкоголя. Романтизация образа наркотика при этом становится сама собой разумеющейся, поскольку без подобной ширмы автор похож скорее на обыкновенного наркомана в плену препаратов. Не то что бы хвалебные оды кокаину становятся повсеместной забавой, но всё-таки препараты в русскую литературу проникают. Особенно касается это поэзии символистов, которые будто бы взялись развивать мысли Бодлера о наркотиках, как о вполне безопасном способе расширения сознания и входе в пустоту:

«Твой пленник — я, и ты — мой бог!
Ты обострил мне странно зренье,
Ты просветил мне дивно слух,
И над безмерностью мгновенья
Вознес мой окрыленный дух.
И всем, во мне дремавшим силам,
Ты дал полет, ты дал упор,
Ты пламя мне разлил по жилам,
Ты пламенем зажег мой взор.
Когда ж воскликнул я: «Учитель!
Возьми меня навек! я — твой!»
Ты улыбался, Соблазнитель,
Качая молча головой».

Валерий Брюсов. «Соблазнителю»

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

Брюсов в принципе пошёл дальше, чем его коллеги по цеху, вроде того же Аннинского, который хоть и признавал в своих стихах могущество наркотика, но всё-таки осознавал и его опасность. Для Брюсова морфий, как видно из примера выше, — это самый что ни на есть ключ к сознанию, к потаённым возможностям человеческого разума. Соблазнитель, дарующий творцу невероятные жизненные силы, от которых невозможно отказаться, а также символ поэтической богемы российского общества. Здесь стоит оговориться, что, во-первых, на рубеже веков наркотики действительно становятся атрибутом богемы, чуть ли не обязательным опознавательным знаком в виду своей стоимости, популярности и статуса дурманящего препарата, губительные свойства которого были далеко не так хорошо известны, как современному поколению и медицине. Да и законов, строго регулирующих продажу и употребление наркотиков попросту не существовало. Известен случай, когда Булгаков приносил кокаин домой, чтобы попробовать вместе с женой, так что в начале XX века проблем с тем, чтобы достать наркотический препарат из ближайшей аптеки не возникало. Про кокаиновую эпоху также высказался в своих мемуарах Александр Вертинский, сделав акцент на губительном эффекте наркотика. Во-вторых, не стоит бросаться с гневом на одного только Брюсова, переписывая ему статус главного наркомана всея Руси. Если верить исследованиям, то слабость перед модным, европейским наркотиком была у всех видных деятелей отечественной литературы — Блока, Гумилева, Северянина. Даже ходят споры о том, не употреблял ли Маяковский. Важно понимать, что наркотик на рубеже веков и вплоть до прихода к власти большевиков — это скорее мода, которой тяжело сопротивляться, как, впрочем, бывает со всем новым и не до конца изученным. Брюсов в контексте всего этого скорее выступает как ярчайший пример поэта, явно имеющего не только проблемы с наркотиками, но их красочные образы в своей поэзии.

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

«Твой верный друг — аптека
Сулящая гашиш, эфир, морфин.
О яды сладкие, дарующие благо
Преображенья! Вкрадчивая влага,
Вливающая силу и мечты!
И, в образе ином, не одинок ты,
И в Книге Мира видишь между строк ты
Неведомую людям красоту».

Валерий Брюсов. «Усталый сын изысканного века…»

Стоит оговориться, что в реальности всё было далеко не так радужно. Брюсов был в прямом смысле слова зависим от морфия до конца своей жизни, так что не удивительно, почему его так сильно интересует эта тема, выливаясь в поэтические образы. По большей мере жестокая ирония: человек, который в своих работах воспевал химические способности наркотика, до конца жизни при этом оставался рабом собственной зависимости, окружённый ореолом славы, как один из главных идеологов литературно-философского движения тех лет. Основной образ наркотика подтверждается работами и других коллег Брюсова по цеху: гашиш, кокаин и морфий становятся скорее средством для расширения сознания и достижения новых творческих высот. И опять-таки мы напоминаем, что подобный взгляд даже сегодня в той или иной степени популярен, а в начале XX столетия такая извращённая логика вполне вписывается в философию символисткой литературы.

«Ты, куря папиросу с гашишем,
Предложила попробовать мне, —
О, отныне с тобою мы дышим
Этим сном, этим мигом извне.
Голубые душистые струйки
Нас в дурман навсегда вовлекли:
Упоительных змеек чешуйки
И бананы в лианах вдали.
Писки устрицы, пахнущей морем,
Бирюзовая теплая влажь…
Олазорим, легко олазорим
Пароход, моноплан, экипаж!»

Игорь Северянин. «Гашиш Нефтис»

«Зорко и пристально взглядом стеклянным
Смотрит курильщик на шкуру тигрицы —
Некогда хищного зверя Амура.
Чтобы отдаться объятиям пьяным,
Женщина с юношей ею прикрылись.
Смотрит курильщик, как движется шкура».

Венедикт Март. «В Курильне»

ЧАСТЬ II: ЖГУТ И ЭЙФОРИЯ

После Октябрьской революции и смены политического строя государства, происходит серьёзный раскол общества, который влечёт за собой эмиграцию, гражданскую войну, становление советской власти и новой идеологии. Литература следует за трансформацией российского общества, за ней идут писатели, а за ними тянется и интересующий нас шлейф наркотиков, функция которых несколько изменилась.

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

Как вы помните, в прошлой части мы заострили внимание на том, что наркотики во всех их видах воспринимались на рубеже веков скорее как модное европейское веяние, способное подарить автору просветление, при этом по большей мере умалчивая о негативных аспектах зависимости. Эмиграция стала главным фактором, внёсшим изменения в подобное восприятие наркотика. И здесь существуют разные примеры и соответствующие им причины такой трансформации. Нельзя даже исключать вариант, что многие русские поэты пристрастились к наркотику ещё до революции, а в эмиграцию отправились будучи зависимыми. Но стоит помнить, что при этом кокаин ещё и подорожал из-за своей популярности, из-за чего будучи эмигрантом в чужой стране ты едва ли можешь себе позволить употреблять вещества с прежней периодичностью. Кроме того, не будем забывать, что сам по себе побег из родной страны, в которой у тебя было видное имя в литературных кругах, для многих писателей является тем ещё психологическим ударом, который не то что бы способствует большему расширению сознания с помощью наркотиков, но в то же время создаёт эмоциональные предпосылки хотя бы просто принимать вещества. Мы это всё ведём к тому, что в эмиграции наркотики стали восприниматься как средство для забвения и эскапизма, в то время как ранние романтические функции раскрытия творческого сознания отошли на второй план. Примерно в это же время кокаин из Соблазнителя превращается скорее в нечто куда более инфернальное и абстрактное — забытьё преобладает над жаждой жить.

«Любезничают в смокингах кинжалы,
Танцуют яды, к женщинам склонясь.
Болезни странствуют из залы в залу,
А вот и алкоголь — светлейший князь.
Он старый друг и завсегдатай дома.
Жена-душа, быть может, с ним близка.
Вот кокаин: зрачки — два пузырька.
Весь ад в гостиной у меня, как дома».

Борис Поплавский. «Возвращение в ад»

Поплавский в принципе является ярким примером поэта русского зарубежье, забравшего с собой все наркотические проблемы, которые он приобрёл ещё живя в России. Оттого не удивительно, что образ наркотика можно найти в его произведениях разного временного периода. В эмиграции у поэта начались опыты с другими, более серьезными веществами: важнейшей целью поэзии он считал выход в экстатическое измерение, для которого были хороши любые средства. Подобное отношение к наркотику наблюдается и у Евгения Головина. Итог этих экспериментов писателя весьма трагичен — Поплавский умер 1935 году в Париже в результате передозировки.

«Караваны гашиша в апартаменты принца
Приведет через сны подрисованный паж.
Здесь, в дыму голубом, хорошо у пекинца,
У него в золотых обезьянах палаш.
За окном горевал непоседливый вечер,
И на башне, в лесах, говорили часы,
Проходили фантомы, улыбались предтечи
Через дым на свету фонарей полосы».

Борис Поплавский. «Караваны гашиша»

Параллельно в творчестве других российских писателей также наблюдается переосмысление роли наркотиков. Риторика, характерная для начала XX века, постепенно растворяется, словно авторы на личном опыте начинают понимать, насколько на самом деле губительны подобные препараты при всём их имидже. Показательна судьба Константина Вагина, который в первые годы после революции пристрастился к употреблению кокаина, образ которого в результате такого увлечения перешёл и на страницы его «Звезды Вифлеема», став там частью бытового развлечения. От участи Поплавского поэта спасла Гражданская война и срочный призыв в Красную армию, по возвращению из которой в 1934 году меняется не только здоровье, но и, видимо, отношение к кокаину. Так, в романе «Козлиная песнь» при разговоре о метафорическом сошествии в ад наркотик исчезает вовсе, уступая дорогу куда более привычному алкоголю. Подобное вычёркивание романтического образа наркотика из произведения прослеживается и в работе Марка Агеева «Роман с кокаином», в котором химические вещества становятся лишь ещё одной стадией морального и нравственного разложения главного героя. Это не совсем привычная нам антинаркотическая пропаганда с морализмом Толстого, но посыл считывается легко — наркотик становится средством деградации, именно он в финале доводит героя до самоубийства. Согласитесь, что в подобном исходе мало чего от брюсовского двуликого Соблазнителя.

«На столе, где разбросаны игральные карты, я начинаю искать пакет с кокаином. Все карты лежат рубашками вверх. Осторожно я раздвигаю их, опрокидываю одну, начинаю разбрасывать, наконец, бессмысленно рвать, от отсутствия кокаина испытывая все больший ужас от этой страшной тоски. Но кокаина, конечно, нет. Его унесли Мик и Зандер. В комнате никого нет. Я не сажусь, я падаю на диван. Пригнутый я страшно дышу, — вдыхая, поднимаюсь, выдыхая опадаю, словно этим вонзающимся столбом воздуха могу остудить огонь отчаяния. И только хитрый бесенок в дальнем и глубоком тайничке моего сознания, тот самый, который продолжает светить и не тухнет даже при самом страшном урагане чувств — только этот хитрый бесенок говорит мне о том, что надо смириться, что не надо думать о кокаине, что думая о нем и в особенности о возможности его наличия здесь в комнате, я еще только больше раздразниваю, только еще ужаснее мучаю себя».

«Точнее говоря, если первое время кокаин способствовал четкости и остроте сознания, то теперь он причиняет спутанность мыслей при беспокойстве, доходящем до галлюцинации. Таким образом, прибегая к кокаину теперь, он постоянно надеется возбудить в себе те первые ощущения, которые когда-то кокаин ему дал, однако, каждый раз с отчаянием убеждается, что ощущения эти ни при какой дозировке больше не возникают».

Марк Агеев. «Роман с кокаином»

Здесь мы хотели упомянуть некоторые выводы о том, как романтическое восприятие наркотиков постепенно угасало вместе с эмиграцией и приходом большевиков к власти, но за нас в 1944 году итог этого периода подвёл поэт Александр Есенин-Вольпин в своём стихотворении «Морфин», где образ наркотика вводится исключительно для создания и разрушения тех самых брюсовских иллюзий.

«…И вот в крови бежит струя морфина,
Я вижу стаи синекрылых птиц…
Мои глаза, как в бурю бригантина,
За ними вслед несутся из глазниц…
Паркетный пол дрожит как паутина.
Я слышу грохот… боги пали ниц!
Я — царь вселенной!… Мне приятно, Инна,
Мне так приятно, словно в сердце — шприц!»

Александр Есенин-Вольпин. «Морфин»

На самом деле, выводы не означают, что список авторов, использующих в своём творчестве или реальной жизни наркотики закончился. Мы также можем вспомнить, например, Генриха Сапгира и его образ гашиша в качестве катализатора советского «парада идиотов», а также Леонида Аронзона, для которого образ наркотика становится причиной метаморфоз человека и созерцания райских полян. Однако самое главное то, что с приходом к власти, большевики осознали проблему наркозависимости, так что уже в 1924 году появился соответствующий закон «О мерах регулирования торговли наркотическими веществами», официально закрепивший негативное отношение к наркотикам в новой стране. Словно в качестве подтверждения такого отношения к наркотикам в 1927 году вышел легендарный рассказ Булгакова «Морфий», в котором образ морфия становится клеткой, пыткой и мучением для главного героя, а самоубийство в конечном итоге является единственным спасением от ужасной зависимости. Проще говоря, наркотики — это зло, никакой романтики.

Белая кома: образ наркотиков и мотив наркотического опьянения в русской литературе ХХ века

«Не «тоскливое состояние», а смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя… в теле нет клеточки, которая бы не жаждала… Чего? Этого нельзя определить, ни объяснить. Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия».

Михаил Булгаков. «Морфий»

Подобная традиция в создании образа наркотиков в советской литературе, насколько мы можем судить по немногочисленным источникам, сохранилась как минимум вплоть до 1986 года и выхода романа «Плаха» Чингиза Айтматова, в котором наркозависимость предстаёт перед читателем как серьёзная социальная проблема, разрушающая личность. Однако и после этого произведения были и другие авторы, продвигавшие всё тот же сугубо негативный образ наркотиков.

И последнее: стоит отметить, что в советской России, судя по исследованиям других авторов, главной проблемой всегда был алкоголизм, а не наркозависимость, которая будто пошла на спад после 1928 года. В традиции русской литературы именно алкоголь всегда был некой более мягкой формой тяжёлых наркотиков, а функции его также порой сводятся к эскапизму. Так что пока в тех же США появлялись произведения Берроуза и Керуака, в которых наркозависимость играла не последнюю роль без явного негативного окраса, в советской России подобные эксперименты по причине тотального контроля остались невозможны.

ЧАСТЬ III: ЭПИЛОГ

По прошествии стольких лет наркотик всё ещё в тех или иных формах является одним из главных образов современного искусства. С его помощью героев подвергают тяжелейшим психологическим испытанием или создают одни из самых запоминающихся путешествий, ведут антинаркотическую пропаганду или используют в качестве катализатора корыстных разборок. Мы не берёмся рассуждать о том, насколько сильно наркотические средства подвергаются романтизации в наших реалиях, но точно можем сказать, что заложенные в отечественной литературе XX века образы по большей мере соотносятся с тем, как наркотики и зависимость изображают сегодня. Романтический способ раскрыть потенциал своего воображения, побег в белую кому уединения от революции и войн или губительное увлечение, разрушающее личность — наркотики успели побывать всем этим за весьма короткий период истории отечественной литературы, прежде чем стать врагом нового социального строя. С распадом СССР этот малоприятный и всё ещё порицаемый обществом образ вырвался из клетки своей исключительно негативной коннотации и обрёл шанс на новую творческую жизнь, которая всё это время была в других странах. Хотя уже сейчас можно сказать, что со временем наркотик остался в пределах тех образов, которые были заложены на рубеже веков: таблетка, чтобы сделать тебя живым; таблетка, чтобы сделать тебя одиноким; таблетка, чтобы сделать тебя онемевшим.

Авторы проекта: Алина Кобец, Алина Шагвалёва, Виктория Яровенко, Савелий Баширов, Иван Красавин